Голос Кэти вывел его из задумчивости.
– Проснитесь, Керк, взгляните на город. Забавно, не так ли? Плоского места с ладонь, а все остальное – холмы да ущелья… – Она оживилась, тряхнула головкой в пышных каштановых кудрях и зыркнула на Каргина карим глазам. – Вы слышали, что Фриско стоит на сорока трех холмах? Туин-пикс, Ноб-хилл, Телеграф-хилл, даже Рашен-хилл… ну, и еще тридцать девять. Слева от нас Ноб-хилл, справа – здание «Пирамиды», а прямо – Ван-Несс-Авеню, Муниципальный центр и Музей современного искусства, лучшая в мире коллекция Матисса… Вы знаете что-нибудь о Матиссе, солдат?
– Я не отношусь к его поклонникам, – произнес Каргин. – Слишком помпезно, ярко и походит на рекламные плакаты… В моем вкусе больше Мане или Дега. Особенно Дега: он рисовал прелестных женщин.
– Вот как?
Брови Кэти взлетели вверх, и Каргин подумал: словно ласточка взмахнула крыльями… Очаровательная девушка, и пахнет от нее приятно – будто на луг весенний вышел.
– Для солдата вы очень неплохо разбираетесь в искусстве, – сказала она. – Мане, Дега… И где же вы любовались их картинами? В России?
– В Петербурге, – уточнил Каргин. – Еще – в Париже и Лондоне.
– В Париже… – Брови Кэти опять изумленно приподнялись, потом на ее губах расцвела мечтательная улыбка. – О, Париж, Париж… Вы должны рассказать мне о Париже. И о Венеции! Вы были в Венеции? Расскажете, Керк?
– В любое время дня и ночи, клянусь Одином! – Он бросил выразительный взгляд на ее колени, и девушка зарделась. Румянец на ее подвижном милом личике приятно удивил Каргина: он полагал, что только женщина высоких нравственных достоинств способна покраснеть. Этот нехитрый моральный принцип, заложенный матерью, был на удивление верным; в каком-то смысле он доказывал справедливость всех избитых истин.